Геворг ГИЛАНЦ

(Рудик Геворкян)
Республика Армения
Выпускник ВЛК 2006 года

Родился в 1966 году в Армении. Окончил Кироваканский филиал Ереванского политехнического института. Печатается с 1994-го. Окончил Высшие литературные курсы в Москве. Живет в Кировакане.

Поэт, переводчик. Автор двух книг стихов.

Член Союза российских писателей и Союза писателей Армении.

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна

ПОВТОРЯЮЩАЯСЯ СУДЬБА

I
Этой ночью некая тень самовольно сорвалась со стены и пошла — хозяин покинул никчёмный этот город, а она — замерзала.
Хозяина вспомнила. По его рассказам, некая прабабушка Ева, предавшись искушению некоего Змия, плод сорвала... — подумаешь, дело большое... — но из-за этого на безупречную репутацию человека пала тень...
А дальше — Каин, Содом, потоп... да всё и не вспомнишь... и каждый из них — тёмное клеймо и мрачная тень. И тени сгущались. И ночь появилась...
А ведь до яблока не было ночи, было лишь темно...



II
Рассказывал хозяин, что единственное место, где нет ни тени,— чудесная улыбка младенца. А ещё говорил, что больше всего они рождаются ночью, чтоб хоть немного рассеять бездонный мрак своей улыбкой без тени.
Она ещё помнит узкую улочку, ведущую в роддом. Здесь она, очерчивая восьмёрки, шагала вслед за пьяным хозяином.
Какое-то сердце тревожно забилось и... остановилось.
Умерла ещё одна тень, а её хозяин в траурной толпе ищет воспоминания, доверенные ей, но... на чужом берегу.
Снова ночь.
Какая-то тень сорвалась со стены самовольно и пошла — хозяин покинул никчёмный этот город.



МЕТАМОРФОЗА

Ты — удивительное существо.
Вчера ты бросила меня под ноги, превратила в тряпку, об меня вытерла липкую грязь своих туфель, а потом, в конце, очень крепко обняла, погладила, превратила в мягкий-мягкий воздушный шарик и начала надувать, надувать, надувать, пока его (то есть меня) не превратила в воздушный шар, и мы вместе полетели на луга счастья, где травы едят упитанных коров, где у мечтаний — каменная плоть...
Там мы выпили кофе, под тупыми взглядами дебильных динозавров, а в конце, вместо сладкого, съели их тупые взгляды, завернув в кисло-сладкий лаваш. Потом я превратился в сани и по сверкающему снегу увёз тебя домой.
Божественное создание, удивительное создание, когда, наконец, ты поймёшь, что я не буду самим собой, если не буду сумасшедшим, сумасбродным...
Тогда ты втайне заплачешь, разозлишься и мало-помалу пройдёшь мой путь: тряпка, воздушный шар, сани, и в конце-то концов мы поймём, что не было ни тряпки, ни воздушного шара, ни саней...
Были лишь взгляды — кисло-сладкие лаваши, которые мы съели в том кафе, под пристальными, тупыми взглядами динозавров.

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна

 

 

В последний раз, когда мы выпивали с тобой, сидя на бордюре у Павелецкого вокзала, я получил у тебя разрешение написать об эпизоде, с которого началось наше знакомство. Ты плохо его помнил – и твоя осторожность опередила доверие ко мне, но когда я напомнил – заулыбался...

В первые дни своей студенческой жизни я был в крайней нужде, одним-едиственным продуктом у меня был присланный из дома «армянский» кофе. И я употреблял его с утра до вечера, чтобы заглушить чувство голода. Твоя дверь была напротив кухни. В очередной раз с почерневшей, помятой алюминиевой джезвой в руках я выходил из кухни, когда дверь твоя открылась и появился ты – с осторожным, каким-то опасливым видом. Я приехал с опозданием и еще не со всеми был знаком. И с тобой пока не был знаком, знал только, что ты из наших. Спросил: «Кофе выпьешь?» Ты не смог отказать: «налей», сказал, хотя по тебе было видно, что не очень-то и хочешь – или не доверяешь, кто знает... И добавил: «Я Женя. Женя Сиднев».

 

Через два дня, когда я нес в комнату очередное свое «блюдо» – полную джезву, ты снова вышел мне навстречу и в ответ на «Кофе будешь?» сказал: «Спасибо, у меня пока есть, еще с того дня остался». Мой удивленный взгляд, наверное, подсказал, что ты делаешь что-то не так – и ты виновато улыбнулся. Потом только, в моей комнате ты понял, что восточный кофе не похож на знакомый тебе растворимый, что оставшуюся гущу не заливают кипятком – и признался, что, действительно, из кофе, которым я угощал, вкусной была только первая чашка – и еще та, которую ты пил в этот момент.

 

Во время обсуждения ты был моим «оппонентом», и многие ждали, что ты, по своему обыкновению, не оставишь от моих стихов камня на камне; но когда прозвучало твое «правильный нигилизм», стало понятно, что вместо того, чтобы не оставлять камня на камне, ты кладешь камень на камень – и строишь стену похвалы... такого больше, кого бы не обсуждали, не повторилось, и мы – и я, и ты – разрушили воздушные стены очень многих...

Но все равно, ты так остался закрытым, отшельником и одиночкой. За спиной у тебя зримо проступали темные страницы твоего прошлого, у которых так и не хватило силы затуманить свет твоей души.

Ты и не скрывал, что был причастен к темным делам, был их участником, но...

Бог милостив – и простил, наверное, поскольку ты выбрал лучший вариант покаяния: писать, исповедываться в писании своем, ибо Писание не стерпело бы лжи. Неделями, заперевшись в комнате, ты писал – в прямом смысле этого слова, ценой жизни: ты перенес инфаркт из-за своего затворничества и недоедания. Но ты не отступал и писал.

То, что в прошлом ты был богат и успешен, не было тайной, но ты не за этим приехал в Москву. Все продав, раздарив, ты приехал в Литературный институт имени Горького, писать – и таким образом выяснить отношения со своим прошлым...

Хотя мы и были на поэтическом семинаре, но ты писал роман. Потом стало более-менее ясно, что ты собой представляешь, и понятно, что пишешь ты, чтоб получить прощение, а не только чтобы прославиться. Мы знали, кто истинный адресат твоего 600-страничного покаяния, и не обижались на то, что ты почти никому из нас не давал его прочесть, только отдельные отрывки, да и то редким людям.

Наверное, Бог простил тебя – и как знак этого, восстановилось состояние твоего здоровья; но ты сам не мог простить себя, постоянно делал туманные намеки о своих темных делах...

Во время окончания, когда мы расставались, я подарил тебе свою Библию, приблизительно прицитировав: «Если место, очищенное от грязи, не наполнить добром, то в этом месте зло устроит себе нору глубже прежней»... Ты помнил мои слова...

На презентацию моей книги ты пришел в роскошной широкополой шляпе и сказал: «Руд, из всего моего бывшего имущества я оставил себе только это, для своих самых торжественных случаев. Она куплена на честно заработанные. Вчера я вдруг понял, что должен надеть ее сегодня, на презентацию твоей книги».

После окончания мы еще больше сблизились, хотя и виделись два-три раза в год, когда я приезжал в Москву. Ты много раз повторял, что многого ждешь от меня в литературе. Я верил в искренность твоих слов, поскольку ты говорил отбросив писательские амбиции. Ты повторил это и в тот день, у Павелецкого вокзала, когда сказал: «Давай по-нашему, по-ЛИТовски...»... Рядом с двумя бомжами, нормально одетые, но сидя на бордюре, мы пили отборное французкое вино, ели отличный шоколад, и приблизившиеся менты не знали, подойти к нам или нет, с кем они имеют дело – с бомжами или психами. Мы их хорошенько разыграли – и, показав удостоверения, объяснили, кто мы, почему пьем в общественном месте (нарушая закон) это дорогое вино, в цену ящика водки, к тому же сидя на бордюре... А ты тогда, не знаю почему, снова вспомнил мои слова, сказанные тебе во время окончания...

Потом ты сказал, что хочешь помочь мне. Я сказал, что не нуждаюсь в этом, но ты меня оборвал: «Знаю, но тогда у тебя ничего не было, только кофе, но ты не задумываясь поделился со мной... Сейчас я работаю помаленьку, мою бутылки и клею этикетки. Но ты не отказывай, это самое малое, что я могу сделать – а тебе лишними не будут, ты вдали от дома»...

Женя, ты обещал приехать ко мне в гости. Знал, что первым приедет Саша, потом Марина, Вова... Саша приехал в этом году.

Потом позвонил...

Сказали, что ты не оставил записки – оставив нас в неизвестности. Хлопнул дверью и вышел. Но перед чьим лицом был этот хлопок – нашим, этого мира, Бога?.. Почему ты вмешался в дела Бога?..

Я на самом деле не знаю, кого прощает Бог, кого он скорее примет: того, кто грешит и вместо раскаяния ищет себе оправдания – или того, кто, сознавая непростительность совершенного, берет на себя величайший грех перед жизнью. Действительно не знаю – и не могу вмешиваться в дела Бога; знаю просто, что ты отчаялся и, наверное, потерял веру и в Него...

У нас в ушах теперь грохот захлопнувшейся двери, перед глазами – пустой и темный дверной проем, который висит и раскачивается на какой-то проклятой веревке...

 

 

Перевод с армянского Анны Полетаевой

Рейтинг:  0 / 5

Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна

Նարինե Ավետյանին

Սիրելն ի՞նչ է, Նա՛ր,
Ի՞նչ է սիրտը, Նա՛ր։

Պահածդ, թեկուզ չասացիր,
բայց գիտեմ, թանկ է ավելի,
քան այն, որ կարող են ուզել…
Ուզում են՝ տուր ու անցիր…

Ա՜յ, քիչ առաջ ասացիր,
թե այնինչի գործերում
ի՞նչը քեզ իսկի չի «դզում»,
ու անդունդ գցված քարի պես լռեցիր…

Սիրելն անդո՞ւնդ է, Նա՛ր,
թե՞ անդունդի եզրը…

Էն շան տղի եզը, որ դառել է նախարար
Չգիտի, որ Չարենցը ոչ միայն կար,
այլ թքելու է երեսին,
իսկ էդ թուքը, Նա՛ր, ես ու դու ենք մաքրելու,
ես ու դու, քանզի

էդ հարճի լաճը ոչ ամոթ ունի, ոչ՝ դեմք,
դեմքի տեղ՝ «պաբռիզ» է, ապակի,
որով աշխարհը նայում է մեզ…

Ու էդ թուքը, Նա՛ր, չի՛ կպել
իմ ու քո, ու մեր ճակատին,
բայց մեկ է՝ մենք ենք մաքրելու.

Հանելու ենք մեր թաշկինակ սրտերն ու
գլուխներս կախ, անվարան…

Չէ՛, մերը չենք հասցնի,
մինչև մերի հերթը գա,
կունենանք մի նոր նաԽրարար...

Հետո կհանենք մեր շորերն ու...

Էս մի սեր կոչվածը
մեզ հետ չունի ոչինչ ընդհանուր,
թե կուզեն, Նար, տո՛ւր...

Տո՛ւր,
մենք ունենք՝ տալու,
մեր ուզածը մեզ չեն տալու,
մենք ատամներով պոկելու ենք...

 

 

Что значит любить, Нар?

Что значит любить, Нар?
Что такое сердце, Нар?

Я знаю, скрытое в груди,
хотя молчишь – оно дороже,
чем то, что спрошено быть может...
Попросят – дай и проходи...

Вот только что сказала ты
о том, что в виршах имярека
«вобще не катит» - и полвека
молчишь – как камень с высоты
в глухую выброшенный бездну...

Любовь – это бездна, Нар,
или край бездны?..

И этот скот и сукин сын,
что стал министром,
не знает, что Чаренц не только был,
но еще плюнет ему в морду – а плевок
придется вытирать тебе и мне,
тебе и мне, Нар,
потому что у него –

у выродка подстилки – ни стыда
и ни лица.
Вместо лица есть «парбриз» - лобовое
стекло, через которое весь мир
глядит на нас…

И тот плевок, Нар, повис не у нас на лбу –
моем, твоем – на нашем лбу,
но вытирать его придется точно нам.

И вот достанем мы платки-сердца –
и головы понурив, не колеблясь...

До наших лбов – нет – дело не дойдет,
Пока придет их очередь и время,
Глядишь – и новый пастырь подоспел.

Потом одежду снимем мы и...

То,
что этой именуется любовью –
с тем общего у нас нет ничего,
попросят – дай, Нар, только и всего...

Дай, нам еще останется что дать.
А то, что нужно нам, придется рвать –
его не пожелают отдавать –
мы будем вырывать его зубами...


перевод с армянского Анны Полетаевой