Звезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

 

Моя мама была неисправимой мечтательницей, а все мысли ее были направлены на мое светлое будущее… В ее мечтах и планах я должна была стать знаменитой скрипачкой или, на худой конец, актрисой, такой как, например, кумиры ее молодости – Целиковская или Серова… Она тайно от меня шепталась с режиссерами детского кино, восхваляя мою фотогеничность и дикцию (презрев детскую шепелявость из-за отсутствия у меня, семилетней, передних молочных зубов). Прознав о наборе в кино девочек младшего школьного возраста, мама от переговоров перешла к действиям: она привезла меня на кинопробы, запасшись веером фотографий, начиная с пухлого младенчества и кончая настоящим сознательным школьным возрастом. Фотографии тоже были ее страстью. Она запечатлевала меня всюду и везде, в самые неожиданные моменты и порой в самых неподходящих местах… Это придавало и передавало атмосферу непосредственности и искренности по мнению многих ее знакомых. Что, возможно, было правдой, хотя я всегда пыталась от съемок улизнуть. Отказы и нытье во внимание не принимались – мамочка лучше знает… Она светлела лицом, в глазах был азарт охотника. Перед ее неукротимой энергией и желанием непременно видеть меня в кино пасовали даже киношники, повидавшие немало на своем веку дотошных родителей. Конечно, я успешно прошла конкурсный отбор.

Все это впоследствии напоминало мне эпизоды из знаменитого фильма Росселини «Самая красивая» с великолепной Анной Маньяни, также маниакально продвигающей в большое кино свою малолетнюю дочь, будучи истово и страстно убежденной в ее «предназначении». Для нее она тоже была самая, самая красивая. И какой удар и разочарование испытала героиня Маньяни, когда на пробных кадрах на экране она увидела свою малышку, измученную съемками, в неприглядном виде, ревущую и совсем некрасивую, с несчастным лицом, захлебывающуюся в слезах под гогот и аплодисменты зала, всех этих «делателей» кино, забавляющихся видом смешной дурнушки, несостоявшейся маленькой актрисы.

Правда, моя история и взаимоотношения с кино не были такими драматичными. Мне все-таки довелось сняться в одном из детских фильмов в небольшой роли, что на какое-то время усмирило мамино тщеславие. Результатом этого киноэксперимента стал мой бесславный переход из статуса отличницы второго класса в троечницы… Искусство потребовало все-таки своей жертвы… Бесконечные съемки в течение десяти месяцев (раньше фильмы снимались так долго), репетиции, как у взрослых, поездки по стране и прочее сыграли свою «роковую» роль…

Не слишком удавшаяся мне роль «актрисы» не умерила энтузиазма моей мамы – она не оставила своей другой заветной мечты – сделать из меня скрипачку… К счастью, ей не пришлось интриговать, я заболела скрипкой безо всякого на меня «давления» и даже принуждения. Видимо, в закоулках моей детской души затаилась, еще неведомая мне тогда самой, тяга к прекрасному. Я часами «приклеивалась» к старенькому приемнику, слушая музыку, отдавая предпочтение музыкальным спектаклям, ярким, веселым, легко запоминающимся. Не последнюю роль в этом сыграло знакомство с маминой приятельницей, скрипачкой, играющей в оркестре театра оперетты. Не помню, о чем я тогда думала, слушая ее игру, и мечтала ли о чем-то: в памяти остался только Голос, голос Скрипки, такой нежный и волнующий. До слез… Так я заболела скрипкой, и маме не пришлось меня уговаривать, я сама умолила ее отвезти меня в музыкальную школу. Но недолго, что называется, музыка играла… Через два года моих, надо сказать довольно успешных, занятий я серьезно заболела, и музыкальную школу пришлось оставить. Не задалось… Бедная мама – ей опять не повезло. А она так надеялась…

В то время, в свои десять лет, я, естественно, не задумывалась о характере всех ее переживаний, волнений и устремлений, и только впоследствии, узнав о трагических перипетиях ее жизни, многое для меня прояснилось…

Мама была из семьи репрессированных в конце двадцатых годов. В одночасье большую дружную, работящую семью безумный вихрь революционных преобразований подхватил и, вырвав с корнем из привычной почвы, закинул на неприветливую, суровую уральскую землю. Там и сгинули мои предки, мамины родители, – от тяжелой, неустроенной, полуголодной жизни, а пуще всего, растоптанной веры в справедливость…

Маме, молоденькой тогда, шестнадцатилетней девочке, чудом удалось спастись, убежав из семьи с подружкой, такой же заклейменной «дочкой кулака», аж в Москву, к ее дальним родственникам, приютившим на время в тесной комнатке за занавеской насмерть перепуганных беглянок…

Так началась ее «московская сага». Пошли годы скитаний по чужим углам, неустроенный быт, предательства подруг-сослуживиц по временным работам (никуда не брали из-за анкеты), исправно доносящих «по зову сердца»…

Где уж тут планы на нормальную и хотя бы сытую жизнь, когда над тобой, как дамоклов меч, висит очередное объявление об увольнении, и нет места дочери богатея в нашем обществе… Жила надеждой, что все когда-нибудь наладится. Не чуралась работы, бралась за любую, чтобы послать лишнюю копейку туда, на Урал, голодающим родителям.

С детства была охоча до рукоделия. Недаром из четырех сестер была в семье любимицей. С пяти-шести лет училась у старших вязанию, да вышиванию, и так ловко у нее все получалось, да ладилось. Вот и пригодилось, шила по ночам московским барышням хорошенькие платьица и вязала модные кофточки. Талант – хвалили ее знакомые, тебе бы учиться… Да где там… Мечтала, конечно: вот будут детки, всему научу, костьми лягу – учебу им налажу, в люди выведу, чего жизнь не додала, пусть им достанется… Так с этой мечтой и не расставалась.

Вот ведь жизнь: все случилось, как задумала моя мама в своей далекой и такой тревожной юности. Жизнь ее закалила, научила бороться и не сдаваться. Она многое умела: крестьянствовать в поле и огороде, помогая хозяевам, приютившим ее в далекой от Москвы деревне в войну во время эвакуации, ухаживать за животными и даже шить нехитрую одежду деревенским жителям, порядком пообносившимся и нетребовательным… В благодарность люди несли ей кто что мог – яйца, молоко, сметану и прочую снедь, которой мама щедро делилась с женами эвакуированных, женщинами, мало приспособленными к деревенской жизни и по сути ничего не умевшими… Все были семейные, с детьми, и было понятно, как ей были все благодарны. Некоторые из них уже в послевоенные годы часто звонили, навещали маму дома в московской квартире, став поистине близкими людьми…

Во время войны маме приходилось, как и многим москвичам, рыть окопы на подступах к Москве (в сорок первом году), сдавать кровь раненым бойцам, вязать носки, варежки и многое другое, о чем она не любила вспоминать… Трудностей она, закалившаяся от многочисленных испытаний по жизни, не боялась, но каждый раз вздрагивала, получая какую-либо повестку или извещение – вдруг опять весть из прошлого… Долго не могла отойти, прийти в себя, от «черной вести» - похоронки на мужа, добровольцем ушедшего на фронт военным корреспондентом газеты «Звезда».

На всю жизнь у нее остался этот страх перед неизвестностью, а вдруг опять возьмутся за старое, начнут копать, вынюхивать, выяснять… Это чувство опасности долго не проходило. А что, если не пойду голосовать, а что будет, если, и так далее… Я, как могла, уговаривала, даже сердилась. В ответ мама тихо вздыхала, опуская глаза, и долго молчала… Как же мне было потом стыдно!

Мама всегда жила моей жизнью и жизнью моей семьи, стараясь быть нужной, необходимой, ни секунды не считая свою «миссию» жертвенной…

Свою жизнь она так и не устроила, хотя всегда была очень красива, вызывая восхищение многих людей, знавших ее. Ее запомнили душевной, скромной, очень деликатной и всегда немного грустной…

Она стремилась быть незаметной, не вызывать к себе интереса: к сожалению, сказалась привычка не доверять людям. Но справедливости ради надо сказать, что она все же не оставалась в тени: ее заметили и отметили как одну из лучших сотрудниц издательства «Московская правда», где она трудилась в качестве техника-технолога в течение тридцати лет, начав свой трудовой путь со скромной должности работницы склада печатной продукции. Много лет ее фотография не сходила со стенда передовиков издательства. Да, моя милая стойкая мама, испытавшая столько ударов судьбы – все же состоялась. Хотя все так же, как, впрочем, и всегда, продолжала смущаться, когда ее торжественно награждала дирекция почетными грамотами, и премировала за отличную работу и, когда сотрудники издательства и коллеги ее отдела аплодисментами отмечали ее награждения и юбилеи. Я так была горда за нее! Мне до сих пор не хватает моей дорогой мамы. Но печаль моя светла…

 

И.Меркурова