А были ещё и будущие классики-нацмены: киргизский поэт Олжас Сулейменов, алтаец Бронтой Бедюров, народный поэт Теберды Альберт Турклю. Почти каждый из названных прославился в те времена по-своему: Рубцов и Кузнецов – стихами и безобидными винными подвигами, Сулейменов и Турклю – драками, Бедюров – национализмом и издевательством над поэтом Николаем Кучмидой-Кукушкиным. Ну а где звёзды, там и планеты, и кометы, и туманности. Вампилов, конечно, звезда, но в земном воплощении уж очень скоропостижно прочертил он столичный небосвод яркой кометой. Планетами проплыли поэты Валентин Кочетов, Николай Гречаный, Анатолий Ревуцкий, Роберт Винонен, детский драматург Рудольф Кац, прозаики Анатолий Ким, Эдуард Карпачёв, Николай Рыжих, а звёздочкам, составлявшим туманности, несть числа.
Николай Прокофьевич Рыжих заслуживает отдельного большого слова. Лет двадцать рыбачил он на Камчатке, в море Беринга. Рыбачил – так у нас говорят сами рыбаки, промысловики, конечно, а не рыболовы с удочкой. Да и на промысле ведь рыбалка рыбалке рознь: одно дело – на «бармалее», БМРТ, большом морозильном рыболовном траулере, где экипаж – под сотню человек, совсем другое – на «мэрээске», МРС, малом рыболовном сейнере, считай, катеришке или большой лодке, с 6-8 членами экипажа. Рыжих работал как раз на таких «кораблях», «пароходах» – на МРС. Нахимовское училище, Высшее военно-морское за плечами, корабли и пароходы без кавычек, высокие командирские мостики, откуда на рыбаков зачастую взирают именно свысока, а то и с презрением, – и вдруг сам подался в рыбаки!.. Как такое случилось? К сожалению, не успел спросить, не знаю. Зато знаю, что капитаном на камчатских МРС он был отличным и к причалу родного рыбколхоза им. Бекерева в Олюторском заливе швартовался с полными трюмами рыбы. С борта лайнера моряки и туристы ловят в шторм «белозубые улыбки моря», а на «мэрээске» ты прямо у него в зубах. И потому гибнут рыбаки на таких скорлупках, увы, нередко. Не однажды и капитан Рыжих со своей командой бывал на самом краешке. Спасали опыт, фарт и молитва. Однажды, когда тот самый – от Айвазовского – классический девятый вал, завернув судёнышко в пенный рулон, покувыркал с минуту, безмерную, бесконечную минуту, нехотя выплюнул, Николай успел помолиться морскому богу и дать обет – написать целых десять книг с названием «...море».
Он выполнил обет, данный Нептуну! И родились на свет одна за другой солёные, рыбой и водорослями пахнущие книги – «Чистое море» (1976, Москва, «Современник»), «Красивое море» (1984, там  же), «Бурное море», «Синее море», «Ясное море» (Москва и Владивосток, Дальиздат), и другие.
Юрий Кузнецов, с которым в одной комнате «ночлежки на Бутырке» жил Рыжих какое-то недолгое время, впоследствии поражался в своих воспоминаниях: «Строчит, строчит, ночь напролёт скрипит перо... Да как так можно, остановись, подумай!». Николай, смуглый, бородатый, как и положено капитану, «обветренный, как скалы», время от времени заглядывал во Владивосток, где в единственном о ту пору книжном издательстве безмерного региона «Дальиздат» выходили его «Моря», гостевал у нас в доме на улице Суханова, где я получил первую в жизни квартиру, и то ли хвалился, то ли сокрушался в застолье: «Полтыщи страниц написал за два месяца!..» Мы тоже поражались: полтыщи?!! А он досадливо прищуривался, морщил лоб, склонив голову набок: «Та... всё может ещё в утиль пойти!». Работал (чего не видел Кузнецов), как и рыбачил, Николай Прокофьевич трудно.
А ещё мне запомнилось, как Виктор Петрович Астафьев, когда приехал я к нему с юга, с чемоданом абрикос, в деревню Сиблу под Вологдой, рассказал, что недавно получил с Камчатки от Николая посылку – трёхлитровую банку красной икры в рукаве от фуфайки...
Не могу удержаться, чтобы не привести здесь целиком вставной рассказик Рыжих из повести «Красивое море». Он называется «Про орла».
Три раза в жизни мне приходилось встречаться с этой необыкновенной, в каком-то смысле страшной птицей.
В первый раз я увидел орла на Русаковской косе. Ждал катер, который должен был подойти за мной. Лежал вниз лицом, для удобства разгрёб песок, дремал слегка. На берег я сошёл посмотреть охотничье зимовье, что в устьях Русака – можно ли там жить, а если ремонт нужен, то какой.
Был я очень усталый. Под голову подложил куртку, песочек тёплый, вот-вот усну. И уже дремал, как чувствую – кто-то смотрит мне в затылок; бывает ведь так, что чувствуешь чужой взгляд, да ещё если смотрит сильный, волевой человек. Биотоками или каким-то органическим магнетизмом в науке объясняется это явление. Поднял голову – идёт надо мной орёл. Низко. Видно каждое пёрышко и крючки когтей на репчатых лапах, прижатых к хвосту. Наши взгляды встретились, и я не выдержал его взгляда, отвёл глаза – неумолимая, не знающая никаких пределов злоба и гордость вместе с презрением и отвращением ко всему, что не он сам, пронзила меня. Будто знал он самую великую тайну на земле, и эта тайна доступна ему одному.
Во второй раз видел я орла прошлой весной здесь, в Степанычевом зимовье. Сидел, писал. Было утро. Солнышко, искрясь блёстками на сугробе, попадало на стол. Тишина и светлость и в природе, и у меня в избушке, будто праздник. Писалось хорошо, я даже не обращал внимания на своих шумных жильцов, двух горночков, шнырявших по зимовью.
Вдруг по крыше будто исполинской кувалдой бухнули, даже изба задрожала вся. Я скорее за ружьё – ведь на полсотни километров ни души. С писком влетели испуганные «квартиранты», толкая друг друга кинулись к «двери», что под пол идёт. А перед окном метнулось что-то. Подошёл к окну – на сугроб усаживается орёл, старательно укладывает крылья. Наши взгляды снова встретились, и опять я отвёл глаза. Тайна и достоинство... Он кинул могучие крылья на стороны, и когда я выскочил из избы, удалялся уже к своим владениям.
Этим летом, на сенокосе, орёл три дня жил у нас в стане. Подраненный был: крыло тянул и припадал на одну ногу.
Пытались его кормить и поить – он даже не смотрел на еду, жался в угол. Только ночью хромал к мисочке с водой. Булан видел, он раньше всех встаёт.
Орёл был смертельно усталый. А может, боль от ран такая сильная была. Как только его оставляли в покое, он прикрывал глаза. Но стоило кому пройти мимо, эти глаза бросали молнии.
Отпустили его. Похромал в тундру, горбясь и таща крыло. Ни разу не оглянулся.
 
Звёздное варево Литинститута бурлило, кипело, взрывалось. Жить в его воронках было интересно, жутко, иногда смертельно опасно.
В новогодний вечер 31 декабря 1968-го нас человек пятнадцать собралось за столом в комнате Кузнецова. Ему прислали с родины нехилую посылку с самогонкой и «колбасалом». Юра на правах хозяина встал и только было открыл для здравицы рот, как вошёл Рубцов. Ему налили, и он, не садясь, окинул взглядом застолье (кавказских поэтов, протеже Расула Гамзатова, – чуть не половина) и продекламировал: «Кавказ подо мною...». Продолжить не дал ему Турклю, вскочил: «Кавказ под тобою?! Кавказ над тобою!!!» и «за шкирку» потащил Рубцова из комнаты. Все что называется обомлели. Мне на миг стало стыдно за всех, я встал и вышел следом. Турклю явно готовился убивать Рубцова, я втиснулся между ними, и тебердинец (на две весовых категории тяжелее меня, руки ниже колен) выпустил Николая и повлёк теперь уже новую жертву за ту же самую «шкирку» куда-то по тёмному общежитскому коридору. Он знал, видимо, куда: неожиданно втолкнул меня в дверь, за которой застольничали алтайцы, рявкнул, ткнув в меня пальцем: «Он пидарас!», и принялся что называется методично мордовать меня, залив кровью пол в комнате Бедюрова...
Почему я не сопротивлялся, не отвечал, что такое на меня нашло – не ведаю до сих пор. Неужели трусость? Турклю разгонялся от двери и бил меня кулаком в лицо, а я, прямо по библейскому завету, подставлял «вторую щёку» и раззадоривал кавказца: «На, бей, скотина, давай ещё!». Помнится, в какой-то момент очень удивился я, глянув на грудь и увидев совершенно красную только что бывшую белой нейлоновую свою рубашку, и решил наконец, что пришла пора мести. Но именно в этот момент алтайцы, видно, умаявшись лицезреть кровопролитие, растащили нас. 
Летом в «ночлежке на Бутырке» пусто, оставались лишь самые бездомные. Я жил в комнате с Ревуцким, но он как раз уехал в свой Харьков. Рубцов зашёл «за солью», у меня было пиво с селёдкой, сели, и он стал рассказывать – очень живо, как всегда (казалось, нервно), – о своей поездке прошлым летом по Алтаю на мотоцикле с алтайским поэтом Борисом Укачиным: «Долго-долго едем берегом Катуни и вдруг, уже под вечер, видим – стоит избушка, “Буфет” написано над крыльцом. Заходим, а там буфетчица долбит бочку с пивом, пытается вставить дюралевую трубку с краном, знаешь, с таким зазубренным конусом внизу. Ага, и ничего у неё не получается. Ну, мы помогли, вставили, и запенилось пиво. Попробовали – вкуснятина! Ну и уже от этой бочки – никуда... – Николай усмехнулся коротким, словно бы стеснительным своим смешком. – Ага, и вот – на второй или третий день где-то – сижу на берегу, на камне, а в голове всего два слова: шумит Катунь... Два дня и две ночи провели мы там... Потом вернулся в Москву, засел в Ленинку, обложился книгами, и вот написалось это стихотворение, я так и назвал его «Шумит Катунь».
 
-- 
Борис Мисюк